Год 1901-й от Рождества Христова был для Надежды Бучинской, в девичестве Лохвицкой, счастливым и благостным – журнал «Север» напечатал её стихотворение «Мне снился сон, безумный и прекрасный…» Молодой, красивой, 23-летней, она входила в русскую литературу. Но стать поэтом ей было не суждено. Поэтом стала её рано ушедшая из жизни сестра, «русская Сафо», Мирра Лохвицкая.

Любить даром. Надежда Тэффи

Тэффи

Надежда же перешла на прозу, в силу своего дарования – прозу юмористическую, и к 1910 году её уже знала вся Россия. Но не как Надежду Бучинскую, а как Надежду Тэффи. Так в 1907 году она подписала свою небольшую пьесу «Женский вопрос», чтобы необычным именем обратить на себя внимание директора театра. Директор внимание обратил, и вскоре «Женский вопрос» был поставлен на сцене Малого театра. Псевдоним стал именем, имя – судьбой.

Она рано поняла, что мир весьма далёк от совершенства. Что в нём больше бед и печали, нежели радости и веселья. Изменить его устройство она не могла, она могла привнести в него свою толику добра, скрасить тяжкое существование человека улыбкой, шуткой, ироническим отношением к миру и самому себе.

Её герои – гимназисты и телеграфисты, журналисты и чиновники, чудаки и недотёпы жили обычной жизнью обыкновенного человека, более озабоченного своей собственной судьбой, нежели судьбами огромного и зачастую непонятного мира. Читатели, узнавая себя в её книгах, сами же над собой и посмеивались.

Она же над ними не смеялась – скорее, отшучивалась. Не учила и не судила, тем более не осуждала, но в то же время им и не льстила. Может быть, поэтому её любили во всех слоях русского общества – от мелких конторских служащих до самого Государя Императора. К 300-летию царствования Дома Романовых у Николая II спросили, кого бы из русских писателей он хотел бы видеть в юбилейном сборнике. Ни минуты не задумываясь, Государь изрёк: «Одну Тэффи!» Её талант ценил Керенский, Распутин пытался сделать своей любовницей, а Ленин – привлечь на сторону большевиков.

Февраль 1917-го приняла, Октябрь 1917-го – отвергла. После захвата власти революционерами написала: «Бывают пьяные дни в истории народов. Их надо пережить. Жить в них невозможно».

Расставание и возвращение

Одессит-антрепренёр предложил ей устроить литературные выступления в Одессе. В Петербурге жить было холодно, голодно и не на что. Старые газеты, журналы и издательства новые хозяева жизни быстро прикрыли, а в тех, что возникли, она с её взглядом на мир пришлась не ко двору. Одесса манила маслом и кофе, чей вкус она успела позабыть, солнцем и морем, которые всегда притягивали её к себе.

Город был перевалочным пунктом, в него бежали из Москвы, Киева и Петербурга – из него – в Стамбул, Бухарест, Париж. Она бежать не собиралась, хотя все знакомые в один голос убеждали, что, когда Одессу возьмут большевики, её обязательно повесят. Смерти она не боялась. Боялась разъярённых комиссаров в кожаных куртках, боялась их тупой злобы и веры в насильственное переустройство мира, боялась бесцеремонного вторжения в дом и света фонаря в сыром подвале.

И однажды, устав от такой жизни, махнула рукой на всё и уехала в Новороссийск. Там села на пароход, отплывавший в Константинополь, дала себе слово, что не обернётся, когда отдадут швартовы, но не выдержала, оглянулась и застыла, как жена Лота, когда увидела, как постепенно растворяется в розовой дымке земля. Её земля. Подумала, что весной вернётся. Но не вернулась – ни весной, ни летом, ни через год, ни через десять. А лишь через 20 лет после смерти – своими книгами.

Любить даром. Надежда Тэффи

Que fair?

До Парижа она добралась под Новый, 1920 год, сняла номер в отеле «Виньон», неподалёку от церкви Мадлен, осмотрелась, попривыкла к эмигрантскому быту… и устроила у себя литературный салон, где бывали и Алексей Толстой вместе со своей женой–поэтессой Натальей Крандиевской, и поэт-сатирик Дон-Аминадо, и актриса Татьяна Павлова, и художник А. Е. Яковлев, и граф П. Н. Игнатьев. Встречала новоприбывших, объединяла разрозненных.

Одним из первых её рассказов, появившихся в русской печати, стал рассказ «Que fair?» Приехал генерал-беженец в Париж, посмотрел по сторонам, кругом великолепные особняки, исторические памятники, магазины, забитые давно забытыми продуктами и товарами, нарядная говорливая толпа, растекающаяся по кафе и театрам. Задумался генерал, почесал переносицу и промолвил с чувством: «Всё это, конечно, хорошо, господа! Очень даже всё хорошо. А вот… кё фер? Фер-то кё?» Мол, мне-то что делать среди этой роскоши и красоты, на чужом празднике жизни, без денег, профессии, работы и малейшей надежды на будущее?

У Тэффи ответ на этот вопрос был. Она оставалась самой собой, писательницей, острым взглядом подмечающей все нелепости и несуразицы этого мира, и продолжала делать своё дело. За «Que fair?» последовали другие рассказы, сценки, фельетоны. В течение нескольких десятилетий не было и недели, чтобы в выходящих в Европе русских газетах и журналах не появилось её имя.

Любить даром. Надежда Тэффи

Добрым юмором и улыбкой скрашивала она зачастую мрачное, одинокое и нищее эмигрантское житьё-бытьё. Её книги на чужбине были так же популярны, как и когда-то на добольшевистской родине. Её любили и знали в Париже, её читали в Берлине, Праге и Риге, её новых рассказов ждали в Харбине и Шанхае.

Писательница самым деятельным образом помогала соотечественникам, известным и безызвестным, выброшенным волною на чужой берег. Собирала деньги в фонд памяти Ф.И. Шаляпина в Париже и на создание библиотеки имени А. И. Герцена в Ницце. Выступала на вечерах помощи прозябающим в бедности собратьям по перу. Это был святой принцип – спасать не только себя, но и других.

Некролог при жизни

Когда немцы в 40-м году заняли Париж, она на сотрудничество с коллаборационистским режимом не пошла, мужественно преодолевая знакомый ей по России холод и голод. Но здоровье было уже не то, и когда совсем стало невмоготу, она уехала в Биарриц. И замолчала. Очевидно, поэтому в 1943 году по русской Америке и разнёсся слух – Тэффи умерла.

В это поверил даже всегда во всем сомневавшийся Михаил Цетлин – поэт Амари и напечатал некролог в нью-йоркском «Новом журнале»: «О Тэффи будет жить легенда как об одной из остроумнейших женщин нашего времени».

Узнав, что похоронена заживо, Тэффи в одном из писем к дочери отшутилась: «Очень любопытно почитать некролог. Может быть, он такой, что и умирать не стоит»…

Ужас старости

Старость обрушилась на неё неожиданно, как грабитель с ножом, который нападает на свою жертву, зазевавшуюся в тёмном переулке. Старость – это одиночество, болезни, тоска. Когда зимой в жилах стынет кровь, а летом холодеют руки и ноги. Когда ещё чего-то хочешь, но уже ничего не можешь. Вместе со старостью пришли болезни. Сдавало сердце, она стала плохо видеть, нервы были напряжены. Жизнь болталась за спиной, как заплечный мешок, в котором было перемешано всё – рождения и смерти близких людей, литературные дружбы и человеческие размолвки, встречи и расставания.

Неприятности, связанные с трудным послевоенным существованием, нехваткой денег и лекарств, сыпались на неё одна за другой и образовывали цепь. Она пыталась эту цепь разорвать, но ничего не получалось – она вступала в смертный возраст, жизнь могла оборваться в любой момент. Не было сил работать, слова отказывались складываться во фразы, в голове вертелись мысли о неизбежном, о том, что там – за порогом. А на пороге стояла смерть и с немым укором вопрошала: «Когда?»

Любить даром. Надежда Тэффи

Но она не жаловалась, принимала мир таким, как он есть. Понимала, что в жизни есть много выходов, из жизни – один. И с некоторым любопытством, ожидая неизбежного, продолжала жить, как жила, на крошечную пенсию, которую по договоренности с её другом Андреем Седых выплачивал миллионер и филантроп С. С. Атран. Когда же Седых из-за океана добавлял к этой пенсии собственные деньги, призывала его этого не делать – просила любить даром.

Прощание

Незадолго до ухода Тэффи успела опубликовать в Нью-Йорке свою последнюю книгу «Земная радуга». В рассказе «Проблеск» писала: «Наши дни нехорошие, больные, злобные, а чтобы говорить о них, нужно быть или проповедником, или человеком, которого столкнули с шестого этажа и он, в последнем ужасе, перепутав все слова, орёт на лету благим матом: «Да здравствует жизнь!»

«Земная радуга» – это исповедь писательницы перед собою и читателями. Прощалась она светло и мудро с теми, кто ещё оставался жить на этой грешной земле. И обращалась к Богу с молитвой: «Когда я буду умирать… Господи, пошли лучших твоих Ангелов взять мою душу».

Ангелы пришли за её душой 6 октября 1952 года. В Париже стояла красно-жёлтая, сухая и тёплая осень. 8 октября её отпели в Александро-Невском соборе и похоронили на русском кладбище Сен-Женевьев де Буа.

Источник