Леонид Николаевич Мартынов (1905—1980) — русский советский поэт. Его книги вошли в золотой фонд советской классики, хотя был он далек от канонов социалистического реализма, вернее, придавал этим канонам совершенно непредсказуемый вид.

Родился 9 (22) мая 1905 года в Омске в семье гидротехника путей сообщения Николая Ивановича Мартынова и дочери военного инженера, учительницы Марии Григорьевны Збарской в Омске.

В юности Мартынов, катаясь на лодке с другом на Иртыше, из озорства «срезал нос» глиссеру, на котором, как потом выяснилось, находился и наблюдал за происходящим сам адмирал Колчак. На причале друзей поджидали офицеры с глиссера. Однако Верховный правитель сказал им: «Пропустите господ гимназистов!», и инцидент был исчерпан.

Дебютировал в печати в 1921 году. Первые стихотворения были напечатаны в сборнике «Футуристы». Входил в футуристическую литературно-художественную группу «Червонная тройка» (1921—1922). В конце 1921 года уехал поступать во ВХУТЕМАС, однако вскоре вернулся из-за неустроенности быта. Став в 1924 году разъездным корреспондентом газеты «Советская Сибирь», исколесил всю Западную Сибирь и Казахстан. Участвовал в геологических экспедициях. В 1927 году редактор «Звезды» Н. С. Тихонов напечатал его стихотворение «Корреспондент» — первая публикация за пределами Сибири. В 1930 году в Москве вышла первая книга Мартынова — очерки о Прииртышье, Алтае и Казахстане. В 1932 году сдал в редакцию «Молодой гвардии» книгу «новелл о любви и ненависти в годы начала социалистической перестройки», которую так и не напечатали и которая считается пропавшей.

17 марта 1932 г. в Москве Леонида Мартынова арестовывает ОГПУ. Четыре месяца до приговора поэт провёл в тюрьме на Лубянке. По делу "Сибирская бригада" проходили литераторы-сибиряки. Всем им вменялась контрреволюционная пропаганда. В допросах участвовал специализировавшийся на писателях следователь СПО Николай Шиваров (Христофорыч), через которого через пару лет пройдут Н.Клюев и О.Мандельштам.
Административную ссылку провёл в Вологде, где жил с 1932 до 1935 год. Работал в местной газете «Красный Север», где и встретился с будущей женой, Ниной Поповой. После ссылки они вдвоём вернулись в Омск.

В 1939 году к Мартынову пришла литературная известность: вышла книга «Стихи и поэмы» (Омск, 1939).
В 1942 году был принят в СП СССР.
В 1943 году К. М. Симонов предложил своё место фронтового корреспондента в «Красной Звезде». Мартынов вернулся в Омск «за вещами», но был тут же призван в армию, в Омское пехотное училище. По состоянию здоровья был освобождён от военной службы, и служил как литератор — писал историю училища.

Сборник «Лукоморье», «зарезанный» А. А. Фадеевым, усилиями нового председателя Союза писателей СССР Н. С. Тихонова вышел в 1945 году. В феврале 1946 года Л. Н. Мартынов переехал в Москву.

11 лет Мартынов жил в Москве по адресу 11-я Сокольническая улица, дом номер 11, квартира номер 11, комната площадью 11 квадратных метров. Число одиннадцать поэт считал счастливым. И завещал в день смерти положить ему на грудь одиннадцать камней из своей коллекции.

В декабре 1946 года в «Литературной газете» вышла разгромная статья В. М. Инбер о книге стихов «Эрцинский лес» (Омск, 1946). Вывод В. Инбер: «Нам с вами не по пути, Мартынов!». После резкой критики и «проработки» в Москве, Омске и Новосибирске тираж книги был уничтожен, и доступ к печати закрылся на девять лет. Всё это время поэт писал «в стол» и зарабатывал переводами. Он перевёл около ста тысяч стихотворных строк.

Первая книга после вынужденного простоя вышла в 1955 году — книга «Стихи» была «первым поэтическим бестселлером» после войны, сразу стала редкостью; в 1957 г. она была переиздана. После этого Мартынова стали печатать так часто, что Ахматова по этому поводу с неудовольствием заметила, что «поэту вредно часто печататься». Несмотря на признание, поэт вёл закрытый образ жизни, и уже при жизни его называли не иначе как «тихий классик
В 1979 году умерла жена Нина, а 21 июня 1980 года и сам поэт. Похоронен в Москве на Востряковском кладбище.

«В тот момент, когда трагически ощущался уход великих русских поэтов XX века, особенно драгоценным было присутствие каждого, удерживающего традицию, успевшего подышать воздухом поэтического обновления начала века. Леонид Мартынов был одним из последних».
— Шайтанов И. Леонид Мартынов // Русская литература XX века. — М., 2007. — С. 374.

Вот некоторые стихотворения Леонида Мартынова:

ЛЮБОВЬ

Ты жива, ты жива!
Не сожгли тебя пламень и лава,
Не засыпало пеплом,
а только задело едва.
Ты жива, как трава,
увядать не имевшая права.
Будешь ты и в снегах
зелена и поздней Покрова.
И ещё над могилой моей
ты взойдёшь, как посмертная слава.
И не будет меня –
ты останешься вечно жива.
Говори не слова,
а в ответ лишь кивай величаво –
Улыбнись и кивни,
чтоб замолкла пустая молва.
Ты жива, ты права,
Ты отрада моя и отрава.
Каждый час на земле –
это час твоего торжества!

Э Х О

Что такое случилось со мною?
Говорю я с тобою одною,
А слова мои почему-то
Повторяются за стеною,
И звучат они в ту же минуту
В ближних рощах и дальних пущах,
В близлежащих людских жилищах
И на всяческих пепелищах,
И повсюду среди живущих.
Знаешь, в сущности, - это не плохо!
Расстояние не помеха
Ни для смеха и не для вздоха.
Удивительно мощное эхо!
Очевидно, такая эпоха.

* * *
Из смиренья не пишутся стихотворенья,
И нельзя их писать ни на чьё усмотренье.
Говорят, что их можно писать из презренья.
Нет! Диктует их только прозренье.

КУВШИНКА

Цвела кувшинка на Руси…
В пруду, где дремлют караси,
Купался ты. И вдруг она
Всплыла, как будто бы со дна.
И ты спросил её во тьме:
-Цветок! В своём ли ты уме?
А если я тебя сорву?
-Сорви! Не бойся. Оживу!
…Кувшинкам трудно – до вершин,
Кувшинкам хочется в кувшин,
Хотя бы очень небольшой,
Но с человеческой душой.

* * *
И, по земле моей кочуя,
Совсем немногого хочу я:
Хочу иметь такую душу,
Чтоб гибло всё, что я разрушу;
Хочу иметь такую волю,
Чтоб жило всё, чему позволю;
Сердце хочу иметь такое,
Чтоб никому не дать покоя;
Хочу иметь такое око,
Какое око у пророка.

Вот что хочу, - хочу глубоко!


* * *
Мне кажется, что я воскрес.
Я жил. Я звался Геркулес.
Три тысячи пудов я весил.
С корнями вырывал я лес.
Рукой тянулся до небес.
Садясь, ломал я спинки кресел.
И умер я.… И вот воскрес:
Нормальный рост, нормальный вес -
Я стал как все. Я добр, я весел.
Я не ломаю спинки кресел…

И всё-таки я Геркулес.

ВОСПОМИНАНЬЯ

Надоело! Хватит! Откажусь
Помнить всё негодное и злое -
Сброшу с плеч воспоминаний груз
И предам забвению былое.
Сбросил! И от сердца отлегло,
И, даря меня прохладной тенью,
Надо мною пышно расцвело
Всезабвенья мощное растенье.
Но о чём мне шелестит листва,
Почему-то приходя в движенье
И полубессвязные слова
В цельные слагая предложенья?
Либо листья начал теребить
Ветерок, недремлющий всезнайка:
- Не забыл ли что-нибудь забыть?
Ну-ка, хорошенько вспоминай-ка!
Либо птичьи бьются там сердца,
Вызывая листьев колебанье?
Но перебираю без конца
Я несчётные воспоминанья.
Не забыл ли что-нибудь забыть?
Ведь такие случаи бывали.
…Нет, воспоминанья не убить, -
Только бы они не убивали!


СЛЕД

А ты?
Входя в дома любые -
И в серые
И в голубые,
Всходя на лестницы крутые,
В квартиры, светом залитые,
Прислушиваясь к звону клавиш
И на вопрос даря ответ,
Скажи:
Какой ты след оставишь?
След,
Чтобы вытерли паркет
И посмотрели косо вслед,
Или
Незримый прочный след
В чужой душе на много лет?

В О Д А

Вода благоволила литься!
Она блистала столь чиста,
Что – ни напиться, ни умыться.
И это было неспроста.
Ей не хватало
Ивы, тала
И горечи цветущих лоз,
Ей водорослей не хватало
И рыбы, жирной от стрекоз.
Ей не хватало быть волнистой,
Ей не хватало быть волнистой,
Ей не хватало течь везде.
Ей жизни не хватало -
Чистой,
Дистиллированной воде!


ПТИЦЫ

А птицей стать я не хотел бы,
Быть соловьём я не желаю.

Сама подумай, - прилетел бы,
На подоконник сел бы с краю,
И ты б сказала: - Что за птица
На подоконнике томится,
Стучит в окно летучим телом?
А я в стремленье неумелом
Царапал перьями стекло бы.
К чему всё это привело бы?
Ты форточку бы приоткрыла.
Влетел бы я. Как это мило!
В твою ладонь упал бессильно.
Ты к чёрту выгнала бы кошку,
Подумала, поймала мошку,
Схватила булочную крошку
И в клюв мне всунула насильно
И досыта бы накормила,
И, повторив: - Как это мило! -
Поцеловала бы губами.

Так мы становимся рабами.
…Я никогда не буду птицей!


ПЕРВЫЙ СНЕГ

Ушёл он рано вечером,
Сказал: - Не жди. Дела…
Шёл первый снег. И улица
Была белым – бела.
В киоске он у девушки
Спросил стакан вина.
«Дела… - твердил он мысленно, -
И не моя вина».
Но позвонил он с площади:
-Ты спишь?
- Нет, я не сплю.
-Не спишь? А что ты делаешь?
Ответила: - Люблю!
…Вернулся поздно утром он,
В двенадцатом часу,
И озирался в комнате,
Как будто бы в лесу.
В лесу, где ветви чёрные
И чёрные стволы,
И все портьеры чёрные,
И чёрные углы.
И кресла чёрно-бурые,
Толпясь, молчат вокруг…

Она склонила голову,
И он увидел вдруг:
Быть может, и сама ещё
Она не хочет знать,
Откуда в чёрном золоте
Взялась такая прядь!
Он тронул это милое
Теперь ему навек,
И понял, чьим он золотом
Платил за свой ночлег.

Она спросила: - Что это?
Сказал он:
- Первый снег!

* * *
-Будьте любезны, будьте железны! -
Вашу покорную просьбу я слышу. -
Будьте железны, будьте полезны
Тем, кто стремится укрыться под крышу.
Быть из металла!
Но, может быть, проще
Для укрепления внутренней мощи
Быть деревянным коньком над строеньем
Около рощи в цветенье весеннем?
А! Говорите вы праздные вещи!
Сделаться ветром, ревущим зловеще,
Но разгоняющим все ваши тучи, -
Ведь ничего не придумаешь лучше!
Нет! И такого не дам я ответа,
Ибо, смотрите, простая ракета
Мчится почти что со скоростью звука,
Но ведь и это нехитрая штука.
Это -
Почти неподвижности мука -
Мчаться куда-то со скоростью звука,
Зная прекрасно, что есть уже где-то
Некто, летящий со скоростью света!